Самое лучшее место на свете

Так часто бывает, что уловить тайные смыслы в одном конкретном произведении художника можно только внимательно изучив остальные его картины, познав его «путь» во всей его длине. Бывает и наоборот: чем больше ты изучаешь творчество, тем меньше понимаешь одну  зацепившую тебя картину.

У литовского мистика, композитора и музыканта начала 20-го века Антанаса Чюрлёниса есть одно очень странное произведение. Чюрлёнис, всю жизнь рисовавший угадывающиеся в лесной тьме тени, встающих из-за горизонта великанов, облака-парусники, курения на исполинских зиккуратах, королей, держащих на своих ладонях крохотный литовский городишко, вдруг написал… пейзаж в форме триптиха. Холмы, речка, череда деревьев, лес и — ничего… Ни королей, ни великанов.

В «Райгардасе» – а именно так назывался пейзаж – мы не видим сверх-реального. Только поле, деревья и лес. И именно оттого «Райгардас» кажется таким таинственным: глаз начинает поневоле искать другое измерение этой картины, измерение, населенное языческими богами и образами из детских снов. Глаз ищет и не находит. А потому ты вспоминаешь о «Райгардасе» снова и снова.

«Человек в окне» Сэмюэля Хоогстратена — из того же разряда. Художник, вошедший в историю искусств как мастер оптических иллюзий и натюрмортов trompe l’oeil, вдруг создает совершенно реалистическое полотно, в котором нет ни трюков, ни игры. Это просто голова старика в окне современного Хоогстратену дома. Конечно же, ты вглядываешься, ища подвох. И находишь лишь спрятанный крохотный пузырек на подоконнике.

Я провел часы, разглядывая это полотно. Как и в случае с «Райгардасом», у меня возникли вопросы. Почему на окнах — решетки? Почему старик не выходит на улицу, предпочитая наблюдать через окно? Почему он грустен? Почему на русском эта картина называется «Старый еврей в окне», на английском — Old man at the window, на немецком – Mann am Fenster? Что это? Правило возрастания политкорректности?

В какой-то момент я понял: всё это — ненужная шелуха. Думать об этом — то же самое, что гадать, отчего деревья на втором плане в «Райгардасе» такие карликовые и не является ли это очередной причудливой весточкой из колдовского мира, который рисовал Чюрлёнис.

И вот тут, посмотрев на «Человека в окне» сердцем, а не умом, я словил свой персональный, но очень отчетливый тромплей. Когда долго вглядываешься в ту половинку окна, что соседствует с головой, возникает неожиданная зрачковая реакция и картинка начинает уползать — так, как будто бородач выглядывает из поезда, который тронулся и набирает скорость.

И, знаете, мне кажется, я понимаю, откуда берется этот персональный эффект, этот перестук воображаемых вагонов. Лагерь смерти Тростенец, 4-й по величине из созданных нацистами, находился всего в нескольких километрах от столицы Беларуси, откуда я родом. Семейный эпос моей семьи включает истории про то, как прабабка почти год прятала у себя в хате еврея. Наказанием за это в 1943-м была смертная казнь.

Впрочем, «Человек в окне» – это не только поезд. Это еще и фотография. Прекрасный портретный снимок, который можно было бы поместить в паспорт. Или в разрешение на жительство.

И, в связи с этим,  портрет Хоогстратена у меня плотно увязывается с историей, услышанной однажды в Швеции.

Мы познакомились с Натали в Стокгольме — она отвечала за культуру в шведском МИДе, и ее глаза отражали тот особый стальной оттенок, который имеют ледяные воды озера Меларэн в мае. Мы много общались о Чечилии Бартолли, страсть к исполнению Вивальди которой оба разделяли. Она сообщила, что ее отец — швед, но родилась она во Франции.

Вечером, во время прогулки, она темно и непонятно упомянула о Самом лучшем месте на Земле, но, как я ни просил, не дала об этом никаких деталей. И лишь через несколько дней, когда я сдался выяснить что-либо про этот борхесовский Алеф, она вдруг заговорила сама. Ее история, вторая по счету в этом коротком эссе, случилась во время Второй мировой войны.

Ее дед был фотографом, и это слегка рифмует его с Сэмюэлем Хоогстратеном. Он, рискуя головой как и моя прабабка, делал для евреев фотографии на фальшивые документы, по которым они могли то ли уехать в совсем безопасные места, то ли остаться в Швеции, сохранявшей нейтралитет во время войны. Ценой фотографии была спасенная жизнь. Поэтому, насколько я понял, брал за снимки дед Натали немало. То есть — все, что было у еврея с собой. И это, кстати, отличает ушлого фотографа от моей прабабки, которая по окончанию оккупации попросила спасенного ей человека только об одном: замене разбитых войной стекол в доме (тот был стекольщиком).

Так вот, однажды к фотографу пришел старик, который начал уговаривать его сделать снимок просто так. Денег у еврея не было: все ушло на взятки, чтобы его пустили в Швецию. Получив вежливый, но твердый отказ, старик взмолился. «Я не могу дать тебе денег, но я дам тебе нечто куда более ценное. Я расскажу тебе о Самом лучшем месте на свете. Месте, где ты будешь счастлив», — сказал он. И вот, наш прагматичный молодой фотограф растаял. Он щелкнул просителя. И получил взамен одно слово: название крохотного населенного пункта на Юге Франции. Самого лучшего места на свете. Места, где ему было обещано абсолютное счастье.

Прошли годы, война закончилась, и что-то побудило фотографа собрать чемоданы и выправиться в путешествие. Это был его личный крестовый поход. Он должен был найти его, Самое лучшее место на свете. Найти свое счастье. Может быть, он не чувствовал себя таким уж довольным в родном Стокгольме…

Он приехал туда, в неизвестные для него края. Он увидел побережье, теплое море, холмы, веселых и добродушных людей. Он не мог с ними объясниться, т. к. не знал французского. И вот тут случилось чудо. Он встретил девушку. И полюбил ее, потому, что человеческий язык  не нужен влюбленным, чтобы понять друг друга. Вскоре они женились и у них родилась девочка. Они назвали ее Натали…

Она открыла мне тайну названия. Я знаю эту тайну, за которую старый еврей однажды себе купил свою жизнь. Я гляжу на эти шесть букв и пытаюсь по звуку названия представить себе: холмы, море, закат, горячий песок. Самое лучшее место на свете.

Конечно, мне хочется бросить все, собрать чемоданы и поехать туда. Несмотря на то даже, что это место было подарено другому человеку и именно его счастье ждало его там. Просто поглазеть. На то, как выглядит счастье, пусть себе и чужое, обещанное другому. Что мешает мне сделать это прямо сейчас? Наверное, то, что я — абсолютно счастлив. Мое счастье, быть может, спокойней и бледней, чем купленное за спасенную жизнь счастье отца Натали.

Но оно — мое. Без песка, моря и холмов. С серыми небесами и вечным белорусским дождем. Оно — мое.

 

Leave a Reply

Confirm that you are not a bot - select a man with raised hand: