Рэцэнзіі

This post is also available in: English, Russian

In Darkest Belarus, by Timothy Snyder (New York Review of Books):

Lukashenko’s Belarus recalls nothing so much as the 1970s, when the dictator came of age in Soviet Belarus, on the collective farm, learning Soviet history. This is perhaps why Martinovich’s novel renews the emphasis that anti-Communist dissidents then placed upon individuality. As important as democratic procedures might be, opponents of communism in Eastern Europe spoke more often of human rights. Without human rights, democracy can be, as they say in Eastern Europe, managed. And above all, to be free means to find that cool place under the bridge, and remain there despite the current. Anatoly wants to look into the eyes of another person and see not fear but recognition. “I know, I know,” he says, “I’m asking too much.” But he’s asking for the right thing.

 

Ihr letzter Latte macchiatovon Katharina Granzin (Die Tageszeitung) 

Mit Viktor Martinowitschs “Paranoia” liegt nun ein Roman vor, der unter anderem deshalb spannend ist, weil er in Weißrussland verboten wurde, was den Buchtitel gleichsam zu einer self-fulfilling prophecy macht.

 

Im Visier des allmächtigen Geheimdienstesvon Martin Becker, (Deutschlandradio Kultur)

“Paranoia” ist ein exzellenter Roman, den man einfach lesen muss: Einerseits, weil er die Mechanismen eines paranoiden Staatsapparats offenlegt, und zwar auf spannende Art und Weise. Andererseits, weil er eine Liebesgeschichte in einer Intensität erzählt, wie man sie nicht oft findet in der Gegenwartsliteratur. Eine verdammt traurige Liebesgeschichte noch dazu.

 

Liebe in der Diktatur, von Nicole Henneberg (Der Tagesspiegel)

Minsk muss eine schöne Stadt sein: breite Boulevards, großzügige Plätze, dazwischen verwunschene Parks – doch sind die Straßen nicht eine Spur zu breit? Und warum gibt es nirgends Bänke? „Paranoia“, so der unmissverständliche Titel von Viktor Martinowitschs Roman, wurde nach seinem Erscheinen in Weißrussland sofort verboten – aus Sicht des Regimes völlig zu Recht. Denn er erzählt eine Liebesgeschichte unter den Bedingungen der Diktatur, davon, wie Gewalt die Menschen bis in die intimsten Regungen hinein lenkt und pervertiert.

 

Love and Paranoia, by Natalia Leschenko (Transitions Online):

Paranoia’s strongest point is the truthful, melancholy portrait of the ambiguous realities and confused attitudes of people forced to live under a watchful paternalistic state. Under communism, dissidents could pay lip-service to the regime while preserving in seclusion their own understanding of reality. Under dictatorship-induced paranoia, individual and social truths become so mingled that people begin to lose faith in their own judgment; their personal phobias are multiplied by the fears created by the secret services, so that they do not know where true reality begins and ends.

 

Romantically Incorrect, by Arcady Ostrovsky (The New York Times):

“Paranoia” has an energy and a nerve of its own — a refreshing sign that cultural life in Belarus has not been defeated.

 

А любовь стоит того, чтобы ждать, Сергей Цвых (“Книжная витрина”):

До чего же, черт побери, это сильный дебют в большой форме! Пусть сюжет романа, представленный в виде синопсиса, выглядит избито; пусть в нем явственно чувствуется излишняя литературность, или, что то же, нежизненность — но как это сделано! Восхитительный, практически безукоризненный язык; точно выстроенная композиция и мерная, выверенная динамика действия. В отдельных местах — таких, как, например, первая прогулка влюбленных после знакомства, или описание сумасшествия, накрывающего Гоголя после рокового расставания — Мартинович достигает уже какого-то невероятного уровня: ни одного неверного слова, абсолютно точное попадание при передаче всех оттенков настроения, удивительные сценические находки… Такое читается на одном дыхании, которое сразу становится неровным.

«Паранойя» Виктора Мартиновича — книга местами очень тяжелая, мрачная, как свинцовая туча, а местами — совсем наоборот, воздушная, прозрачная и цветная, как радуга… И в этом сочетании своих настроений, противопоставлении любви всепобеждающей — всеразъедающим мракобесию и грязи и заключается ее замечательная сила.

 

Виктор Мартинович и белорусская ментальность, Лидия Михеева (“Новая Европа”):

В «Сцюдзёным выраі» Виктору Мартиновичу снова удается весьма успешно воссоздать знакомое многим из нас ощущение эфемерности и бессистемности беларусской реальности.
В его романе все социальные связи зыбки, а языки описания действительности невозможно привести к общему знаменателю: ну никак не сводимы друг к другу протоколы слежки, восторженно-льстивые статьи в государственной прессе и шизоидные потоки сознания главных героев.
Подлинной же реальностью являются некие скрытые структуры, то и дело подающие знаки своего незримого присутствия, готовые в любой момент обнаружить себя молниеносно и брутально.

 

Сто таемных сэнсаў сфагнума, Ганна Янкута (Budzma.by):

Калі ўявіць сабе кампазіцыю “Сфагнума” ў выглядзе шкілета, то гэта будзе адзін з самых добра складзеных і гарманічных шкілетаў, з якімі я сутыкалася апошнім часам у беларускай літаратуры.

 

Неба над багнай, Андрэй Расінскі (“Новы час”):

Калі я чытаў «Сфагнум», не мог паверыць: інтанацыі, вобразы, смех кнігі нагадвалі непастаўленую карціну Андрэя Кудзіненкі «Акавіта» (трагікамічную, казытліва-цнатлівую, трансцэндэнтную). Увогуле, кінажанравыя чыннікі ў літаратуры (кшталту гангстэрскага кіно) і трагікамізм можна лічыць яшчэ адной беларускай адметнасцю новага кірунку. А нядаўна на падыходзе быў трансміфічны «Шляхціч Завальня» Кудзіненкі й Клінава (дзяржава кінапраект замарозіла). (…)

Праз 20 гадоў Незалежнасці ў беларусаў з’яўляецца стыль, які можна прад’явіць свету. «Сфагнум» Марціновіча ўвідавочнівае трансміфічны рэалізм.

Per sphagnum ad astra, ці найноўшая картаграфія беларускага балота, Лідзія Міхеева (Bookster.by):

У «Сфагнуме» гарадской рамантыцы месца больш няма — на сцэну заступае адна з цэнтральных метафар беларускай аўтарэфлексіі – метафара балота, якую Марціновіч накладвае на жорсткую сацыялогію. (…) Стылістычна гэты раман – поўная супрацьлегласць першым дзвюм кнігам Марціновіча, у ім няма ранейшых спробаў сыходу ад публіцыстычнасці ў вычварныя моўныя эксперыменты. У «Сфагнуме» ўсё выразна і па справе, наколькі наогул можна казаць пра цяжкавагавыя тэмы вялікай беларускай літаратуры ў форме дэтэктыва. 

 

 

Leave a Reply

Confirm that you are not a bot - select a man with raised hand: